«…Всегда я отличалась гордостью и упрямством. И, по правде говоря, будь я покорной и не умей постоять за себя — возможно, меня бы уже не было на этом свете. Я ведь “казенная”, из Воспитательного дома, а “казенным детям”, пока они подрастут, приходится вынести немало. Их совсем малышами отправляют в деревни — неподалеку от Петербурга, чаще к чухнам; хорошо, если достанется добрая кормилица, а у другой и своих пятеро — где уж тут найти заботу для чужого ребенка…»

XXI век. Число спутников, выведенных на околоземную орбиту с начала космической эпохи, уже близко к восьми тысячам. Освоение Луны и Марса становится делом времени и технологий. Но что именно мы принесем с собой на новые миры? Неразрешенные земные противоречия? Вакуум механического существования?

Самое время обратиться к наследию великих предшественников — русских космистов, чьи философские поиски объединяли смелые научные идеи и духовную практику.

Жажда понять устройство Вселенной, найти место человека в бесконечности, а также этические и практические вопросы воскрешения и бессмертия волновали многих — от писателей-фантастов и философов XIX века до «отца» русской космонавтики Константина Циолковского.

В этот сборник вошли и широко известные имена (Владимир Одоевский, Николай Федоров, Константин Циолковский, Валерий Брюсов), и авторы, о которых незаслуженно мало помнят (Александр Богданов, Александр Ярославский, Александр Святогор, Петр Логинов).

Если бессмертие — всего лишь вопрос времени и техники, значит, к нему стоит готовиться уже сейчас…

Психологическая драма о титулярном советнике Якове Петровиче Голядкине — тихом, робком и неуверенном в себе человеке, который однажды в самом Петербурге неожиданно встречает собственного двойника. Его копия внешне совершенно не отличается от оригинала, но по нраву оказывается прямой противоположностью: дерзкой, изворотливой и везде успевающей. С этого столкновения для Голядкина начинается мучительное расслоение личности, где действительность смешивается с болезненными фантазиями и превращается в тревожный, зловещий абсурд.

Было около двух часов дня. Надежда Ларионовна — пухленькая двадцатипятилетняя блондинка, выступающая с куплетами в кафешантанном театрике «Увеселительный зал», — только что проснулась. Устроившись в своей спальне на диване, поджав ноги, она пила утренний кофе, когда к ней стремительно влетел Костя Бережков — румяный, безусый купеческий сын.

— Ну вот, я так и знала, что это вы! — недовольно сказала блондинка, надула губы и отодвинулась. — Не понимаю, зачем вы ко мне ходите!

В философии Ницше Сергея Петровича сильнее всего зацепила мысль о сверхчеловеке и всё, что Ницше писал о людях сильных, свободных и смелых духом. Немецкий язык Сергей Петрович знал слабо — на гимназическом уровне, поэтому чтение и перевод давались ему тяжело. Существенно помогал Новиков — его товарищ, с которым они полтора учебных года жили в одной комнате: он отлично владел немецким и был хорошо знаком с философией…

В одном из княжеских дворцов на Невском берегу, в ярко разукрашенной комнатке «мавританского» вкуса — грязной, неприветливой и холодной — сидит, слегка раскачиваясь, человек, плотно затянутый в серый кафтан из солдатского сукна. Ему за сорок; он невысокий, крепко сбитый и прихрамывает на левую ногу. Он вытянул её вперёд — на ступне тяжёлый рыжий сапог. Правую же ногу упёр в паркет и в самые выразительные мгновения своей речи гулко пристукивает каблуком — широким, почти как лошадиное копыто…

В этот сборник включены две повести, проводящие читателя по самым мрачным и тревожным коридорам человеческой психики. «Бездна» поначалу выглядит как обычная вечерняя прогулка влюблённого студента и его спутницы, однако случайная встреча с компанией бродяг внезапно срывает покров приличий и выпускает наружу древнюю, животную тьму, скрытую под хрупкой оболочкой цивилизации. «Мысль» делает читателя свидетелем дьявольски изощрённого опыта доктора Керженцева: он идёт на убийство и пытается уйти от наказания, изображая перед следователями безумие, — пока сам не перестаёт понимать, где проходит граница между притворством и реальностью.

«Четыре года отбывал молодой Гамид воинскую повинность – в денщиках служил.
Тихий, смирный был Гамид и молодец собой. Все любили его, и начальник говорил ему на прощанье:
– Охота тебе, Гамид, уходить, – оставайся!
Жаль и Гамиду было, да все-таки потянуло домой…»

«В провинциальных городах все интеллигентные люди друг друга знают, давно уже выболтались друг пред другом, и, когда в среду их вступает новое лицо, оно вносит с собою вполне естественное оживление. На первых порах ему рады, с ним носятся; более или менее осторожно ощупывают – нет ли в нем чего-либо особенного, при этом иногда немножко царапают его. Затем, если человек легко поддается определению, его определяют каким-нибудь словцом, и – дело сделано. Новое лицо входит в круг местных интересов и становится своим человеком, а если местные интересы не охватят его, оно будет скучать от одиночества и, может быть, запьет, сопьется с круга, – никто ему в этом не помешает…».

«Павел I» — драма Дмитрия Мережковского и первая часть трилогии «Царство Зверя».
Дмитрий Сергеевич Мережковский — выдающийся русский писатель, поэт и литературный критик, чьё наследие занимает важное место в мировой литературе.
Историческая пьеса «Павел I» переносит читателя в эпоху монархической России, мира скрытых заговоров и дворцовых тайн, рассказывая о трагическом пути «императора-рыцаря». Эта книга помогает прикоснуться к загадкам прошлого и взглянуть на историю России под новым углом.
ВНИМАНИЕ! СОДЕРЖИТ СЦЕНЫ УПОТРЕБЛЕНИЯ СПИРТНЫХ НАПИТКОВ. ЧРЕЗМЕРНОЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ АЛКОГОЛЯ ВРЕДИТ ВАШЕМУ ЗДОРОВЬЮ.

«На площади возвышалась громадная черная башня — с массивными крепостными стенами и редкими узкими окнами-бойницами. Когда-то ее выстроили для себя рыцари-разбойники, но они давно исчезли, и башня стала наполовину тюрьмой для опасных и важных преступников, наполовину — жилым местом. С каждым столетием к ней добавляли новые постройки, пристраивая их к толстой стене и друг к другу; так, шаг за шагом, она превратилась в целый городок на скале — с беспорядочным лесом труб, башенок и острых крыш. И когда на западе зеленовато светлело небо, а в окнах то высоко, то низко вспыхивали огоньки, черная громада принимала странные, фантастические очертания, и почему-то казалось, будто у ее подножия не обычная мостовая, а море — соленый, безбрежный океан…»

…Почти каждую субботу, перед всенощной, из двух подвальных окон старого, закопчённого дома купца Петунникова во дворишко — тесное, заваленное всяким хламом и заставленное деревянными, перекошенными от времени пристройками, — вырывались яростные женские вопли:

– Стой! Стой, пропойца, дьявол! – низким контральто надрывалась женщина.
– Пусти! – в ответ звучал мужской тенор.
– Не пущу тебя, изверг!
– Вр-рёшь! Пустишь!
– Хоть убей — не пущу!
– Ты? Вр-рёшь, еретица!
– Батюшки! Убил… ба-атюшки!
– Пу-устишь!

«Прошу прощения у читателей: на этот раз вместо привычного „Дневника“ я предлагаю лишь повесть. Почти весь месяц я был занят именно ею.

Теперь — о самом тексте. Я назвал его „фантастическим“, хотя сам считаю его предельно реальным. Однако фантастическое здесь действительно присутствует — прежде всего в форме повествования, и потому считаю нужным заранее это пояснить…»

«Изучая историю древних цивилизаций, трудно не обратить внимания на важную и постоянную роль, какую играла в складе и быту их вера в чудесное и сверхъестественное. Культ чуда был общею основою всех античных религий. Хотя апостол Павел и определил с блестящею меткостью разницу между религиозным характером иудеев и язычников греко-римской культуры: иудеи чуда ищут, эллины мудрости, – но это сказано скорее о способе религиозного восприятия, чем о предмете его…»

«Заметки неизвестного» – мозаика коротких рассказов Николая Лескова, где за внешней лёгкостью и анекдотичностью скрываются глубокие размышления о человеческой природе и русской действительности. Автор виртуозно сочетает иронию и сочувствие, рисуя галерею ярких, порой эксцентричных персонажей: чудаков, праведников, мечтателей и плутов. Остроумие, живой разговорный язык и неожиданные повороты сюжета делают эти миниатюры подлинным наслаждением для читателя, ценящего самобытный стиль Лескова.
«Смех и горе» – сатирическая повесть, в которой трагическое и комическое переплетаются в причудливом узоре «странных неожиданностей русской жизни». Через судьбу героя, прожившего долгую и необычную жизнь, Лесков обличает общественные пороки эпохи, высмеивает бюрократию, лицемерие и нелепость порядков. Сохраняя верность своей уникальной манере сказа, писатель создаёт яркую панораму России XIX века – с её абсурдом, болью и неуловимым очарованием, заставляя читателя одновременно смеяться и задумываться о глубинных проблемах бытия.

– Далековато, всё-таки… столько ехали… – сказала дама, ступая с поезда на платформу.
– Да какое там далековато! Всего-то чуть больше пятидесяти вёрст, – возразил муж. – Зато дача здесь будет по-настоящему. Не то что в пригородах — в Лесном, на Гражданке или даже в Шувалове. Разве это дача? Люди друг у друга на голове. Ни воздуха, ни простора… Да и в Шувалове воздух порой хуже, чем в Петербурге на Казанской или Пушкинской, особенно летом. А здесь — прямо среди природы.
– Может, и так, только ты прикинь расходы на дорогу. Ведь проезд-то дороже…

«За что Ивана Ивановича любила молодежь? К нему льнули все, и не только самые зеленые слушатели его лекций по искусству, но талантливые, уже признанные литераторы и художники „из молодых“. Он был прост, спокоен, ровен, и всегда у него было почему-то весело. Должно быть, потому, что он сам нисколько не старался играть в „молодого“ (хотя мог бы: ему и пятидесяти не стукнуло): а напротив, мягко настаивал на том, что „его времена другие“; но интересовался современностью с такой искренней приятной лаской, что и глядеть на него было приятно…»

В романе «Дым» (1867) события происходят на курорте в Баден-Бадене. Тридцатилетний помещик Григорий Литвинов ждёт приезда невесты и с усталой иронией наблюдает за бесконечными прениями русской интеллигенции о путях и будущем России.

Его размеренная жизнь резко меняется после неожиданной встречи с Ириной Ратмировой — первой любовью юности. Возродившееся чувство превращается в испытание: Литвинову предстоит сделать болезненный выбор между верностью невесте и неудержимым влечением к женщине, которая зовёт его оставить прежнюю жизнь ради их связи.

Через историю любви Тургенев выводит на первый план более широкий смысл — хрупкость и расплывчатость времени, когда личные судьбы и перспективы страны кажутся такими же призрачными, как дым. В романе соединены тонкий психологизм и язвительная социальная сатира, передающие противоречивый дух русской жизни середины XIX века.

«…В 1901 году, когда меня освободили из тюрьмы, начальство выбрало для меня на редкость забавный способ „предупреждения и пресечения преступлений“ — посадило под домашний арест. На кухне моей квартиры разместили одного полицейского, в прихожей — второго, а выйти на улицу я мог лишь в сопровождении кого-нибудь из них…»

Эпопея П.И.Мельникова-Печерского «В Лесах» и «На Горах» – его главный литературный труд, которому писатель отдал около двадцати лет жизни. Эти книги открыли читателю целую область русской действительности, до того не освещенную и не исследованную. Мельников рассказал о Заволжье и Нагорье, какими они были в середине XIX века, о старообрядческом купечестве, торговавшем по обоим берегам Волги, о быте и промыслах, нравах и обычаях местного населения, о сектантах, раскольничьих скитах и их обитателях.
Талант художника-реалиста и выдающегося рассказчика сочетался у Мельникова с глубокими познаниями в области истории раскола, этнографии, фольклора, народного языка, которые он широко использовал в своей эпопее. Живописные картины и диалоги, выразительно обрисованные характеры перемежаются в обоих произведениях с историческими экскурсами, описаниями кустарных промыслов, народных праздников, раскольничьих обрядов, скитского быта, хлыстовских радений.
В обеих книгах широко введены в повествование легенды и поверья, пословицы и поговорки, народные и духовные песни.
Соединение всех этих элементов создает особенный, неповторимый колорит эпопеи Мельникова. Книга «На Горах» представляет собой вполне самостоятельное произведение, но в то же время она является продолжением книги «В Лесах». Многие персонажи «В Лесах» продолжают действовать и в книге «На Горах».

«В имени его я слышу ласковый звон колокола истории, задумчивый возглас из глубины веков, добрый совет старого мудрого опыта:
– Надо больше знать друг друга, люди, больше.
Мне кажется, что чудовищно огромный город, одетый мантией тумана, всегда, днем и ночью, упорно думает о великих драмах своего прошлого, о бесцветных днях настоящего и с тоской, но уверенно ожидает будущего – светлых солнечных дней, полных радости, ожидает пришествия новых людей, полных творческой силы…»

На свадьбе у Ольги Ивановны собрались все её приятели и хорошие знакомые.
— Посмотрите на него: ведь согласитесь, в нём что-то есть? — говорила она друзьям, кивая на мужа и словно стараясь объяснить, почему она вышла за человека простого, самого обычного и ничем не примечательного…

«– Миша, Володя, Виктор! Опять будете докучать Боре? Да сколько же можно — никакого терпения не напасёшься!
Ольга Александровна подхватила Борю и усадила рядом с собой на скамейку. Боря надрывался от плача.
А остальные мальчишки окружили их плотным кольцом и наперебой требовали, чтобы Ольга Александровна отдала им Борю…»