Из густого петербургского тумана «декадентская мадонна» Зинаида Гиппиус (1869—1945) соткала свой мистико-социальный роман о прекрасном Юруле – аристократе, который живет ради себя и удовольствий.
Обаятельный герой отлично умеет «играть в любовь» и подстраивать мораль под собственную выгоду. Пока демоны революции только набирают силу, а роскошные гостиные жадно впитывают шепот своих нервных постояльцев, у него есть еще немного времени, чтобы тоже осознать себя «чертовой куклой» в чьих-то руках…

Перед самым открытием занавеса доносится редкий, глухой колокольный звон издалека. Дикая лесная глушь. Небольшое светлое озеро с ровной, почти плоской гладью. У правого берега, заросшего камышом, тянется поляна; дальше начинается темная чаща. Низко на небе висит ущербный месяц, заливая озеро и поляну слабым, чуть красноватым светом. По поляне медленно, взявшись за руки, движется круг бледных, мутных, нагих русалок. Их напев такой же неторопливый и ровный, без печали; он перекрывает колокол, звенящий непрерывно, но стоит русалкам на миг умолкнуть — звон становится гораздо отчетливее. Танцуют не все: несколько русалок постарше сидят у кромки воды, опустив ноги в озеро; другие пробираются среди камышей…

Начинал записывать воспоминания о любви — потом оставил это дело. Получались какие-то обрывочные, случайные эпизоды, короткие и анекдотичные. А ведь было и нечто более значительное, правда? Попробуем снова. Только без соблазна отделаться лаконичностью, но и без утомительных подробностей — писать честно и внимательно. И долгих заходов к рассказу тоже не стану избегать…

Осенью мачеха сообщила, что меня отправляют в пансион госпожи Ролль. До этого я училась дома и к шестнадцати годам знала примерно то же, что и большинство девушек моего возраста, но высокий дядя Эдя, брат покойного отца, убедил мачеху, что мне непременно нужен диплом. В Москву он наведывался редко, изображал из себя делового человека и всезнайку, меня на дух не переносил, зато мачеха его уважала и во всём ему доверяла. После каждого его отъезда она становилась строже — правда, ненадолго…

«…С детства я была своенравной и несгибаемой. Иначе, пожалуй, мне бы и не удалось выжить: будь я тихой да покорной, не умея защитить себя, меня, может, давно уже не было бы на этом свете. Я ведь из “казённых” — из Воспитательного дома, а таким детям, пока подрастут, приходится многое пережить. Совсем малышами их отправляют в деревни неподалёку от Петербурга, чаще к чухнам; хорошо ещё, если попадётся заботливая кормилица, а у другой и своих пятеро — когда уж ей думать о чужом ребёнке…»

«– Послушайте, Райвич, вы не думайте: эта история не окончена. Я именно и прислан сказать вам, что она не может быть кончена. Мы еще вас станем судить.Ян беспокойно поднял глаза на товарища. Глаза были близорукие, черные и выпуклые.– Как судить? – проговорил он робко и глуховато…»

Потрёпанный письменный стол для занятий был сплошь заставлен книгами. Свет от лампы едва теплился. Девятнадцатилетний Алексей Ингельштет выглядел усталым и томящимся от скуки. Лицо у него оставалось почти по-детски юным — очень бледное, с лёгким розоватым оттенком на щеках, мягкое и нежное, почти девичье; волосы светлые, льняного цвета, тонкие, пушистые, чуть редковатые, завивались над лбом. В синих глазах неизменно читались живость и застенчивость…

«По широким, мертвым линиям Васильевского острова гулял ветер. Керосиновые лампочки в фонарях мигали и совершенно не светили. При мерцании поздней мартовской зари можно было рассмотреть обледенелые куски серого снега посередине улиц и мокрые, узкие тротуары. В домах, несмотря на ранний час, окна чернели неосвещенные. И дома здесь были ветхие деревянные, большею частью серые, с мезонинами. Только у самого Малого проспекта возвышался громадный пятиэтажный дом, который, среди плоских строений вокруг, казался еще выше – и удивительно было, кому это вздумалось выстроить его на такой дальней линии…»

Медики не дают мне возможности работать в эти дни. Очень неприятно, что они этого не разрешают! Что же с нами случится? К тому же, крайне скучно просто лежать и ничего не делать. Поэтому я решил записать, как все это произошло. Сейчас я как будто стою на пороге новой жизни. Завершу обучение – и все проблемы будут позади! Возможно, меня оставят работать в университете, затем отправят за границу, ведь многие профессора считают меня талантливым в области политической экономии.

«До поднятия занавеса слышен далекий и редкий звон колокола. Лесная глушь. Гладкое, плоское, светлое озеро, не очень большое. У правого берега, поросшего камышом, поляна, дальше начинается темный лес. На небе, довольно низко, но освещая тусклым, немного красноватым светом озеро и поляну, стоит ущербный месяц. Рой русалок, бледных, мутных, голых, держась за руки, кругом движется по поляне, очень медленно. Напев их тоже медленный, ровный, но не печальный. Он заглушает колокол, который звонит все время, но когда русалки умолкают на несколько мгновений – он гораздо слышнее. Не все русалки пляшут: иные, постарше, сидят у берега, опустив ноги в воду, другие пробираются между камышами…»

«Писал любовные мемуары. Бросил. Все какие-то случайные анекдоты, короткие. А ведь бывало же посерьезнее? Попробуем. И чтоб краткостью не соблазняться, но чтоб не надоедали и подробности, а писать искренно и старательно. Долгих подступов к истории тоже не побоюсь…»

«В чистый понедельник ночью купец Родион Яковлевич Глебов вернулся в свой город из Москвы. Он думал попасть домой к масленой, да не успел, и как ни противен был ему московский масленичный шум и суета – он себя превозмог, остался, кого нужно повидать – повидал, справился хорошо и теперь ехал довольный. Впрочем, довольство его ничем не выражалось: глаза, как всегда, были строги, брови слегка сдвинуты. Он одевался по-русски, без щегольства, но и без всякой неряшливости: высокие сапоги, теплый картуз. Его худощавое, темное лицо, обрамленное длинной бородой стального цвета, было похоже на лик старого письма…»

В ночь на Чистый понедельник купец Родион Яковлевич Глебов вернулся в родной город после поездки в Москву. Он намеревался попасть домой к Масленице, но опоздал. Несмотря на неприязнь к шумной масленичной Москве, он остался там, чтобы завершить дела. Теперь, удовлетворённый результатами поездки, Глебов возвращался домой. Внешне его удовлетворение не проявлялось: взгляд оставался строгим, брови слегка нахмурены. Одет он был аккуратно и по-русски, без излишеств, но и без небрежности: высокие сапоги и тёплый картуз. Его худощавое, тёмное лицо с длинной стальной бородой напоминало лик старинной иконы.

«– Миша, Володя, Виктор! Будете вы у меня обижать Борю? Ведь это же терпения никакого не хватит!Ольга Александровна схватила Борю и посадила около себя на скамейку. Боря ревел во все горло.Остальные мальчуганы столпились вокруг и требовали, чтобы Ольга Александровна выдала им Борю…»

«Желтовато-красное, теплое солнце уходило. Его свет ложился теперь только на верхушки зданий, окружающих уютную, тесную площадь св. Марка в Венеции. Внизу была уже свежая тень, только в правом углу, у собора, через прилегающую к этой стороне Пьяцетту, врывался низкий сноп лучей. Камни Пьяцетты были облиты этими лучами, и дальше, за нею, горела воздушная вода Большого Канала. Мартовским предзакатным холодком веяло от бледноватых небес. Они были очень чисты, только на востоке, розовой облачной тенью, полуневидный, гнулся серп молодого месяца…»В книге использовались музыкальные вставки: www.azbuka.ru

В ночь на Чистый понедельник купец Родион Яковлевич Глебов вернулся в родной город после пребывания в Москве. Он планировал прибыть домой к Масленице, но немного опоздал. Хотя московская масленичная суета и шум ему были неприятны, он преодолел своё отвращение, остался, чтобы завершить необходимые дела, и теперь возвращался удовлетворённым. Однако его удовлетворение никак не проявлялось внешне: у него сохранялся строгий взгляд, а брови были слегка нахмурены. Он одевался по-русски, избегая как излишней нарядности, так и небрежности: носил высокие сапоги и тёплый картуз. Его худощавое, тёмное лицо, украшенное длинной бородой стального оттенка, напоминало старинный образ.

«Иван Васильевич по дороге разговорился.Это было мне удивительно, потому что в те два-три раза, когда я его видел, – кажется, у священника и у головы, – он молчал, мало двигался и показался мне человеком угрюмым и несообщительным.В захолустном уездном городке, где мне пришлось прожить с месяц, он служил исправником что-то около десяти лет. Помню, когда я это-узнал, тотчас же подумал, что угрюмость его вполне естественна: городок был хуже любой деревни: пустые, пыльные улицы, косые ряды на базарной площади, поросшей мелкой травой, угрюмые избы, кругом – полупесчаные, полуболотистые поля, ни сада, ни леса… Городишко мне сразу показался ужасным, а мы обыкновенно все судим от себя и не верим, чтобы то, что нам кажется ужасным, могло быть иным на самом деле или, по крайней мере, для других…»

«Осенью мачеха объявила, что я поступаю в пансион г-жи Ролль.Я всегда училась дома, к шестнадцати годам знала приблизительно то же, что знают все барышни моего возраста, но долговязый дядя Эдя, брат покойного отца, внушил мачехе, что я должна иметь диплом. Дядя Эдя приезжал к нам в Москву редко, притворялся дельцом и во всем решительно знатоком, меня терпеть не мог, а мачеха его уважала и слушалась. Каждый раз после отъезда дяди она становилась строгой, хотя и ненадолго…»

«Осенью мачеха объявила, что я поступаю в пансион г-жи Ролль.Я всегда училась дома, к шестнадцати годам знала приблизительно то же, что знают все барышни моего возраста, но долговязый дядя Эдя, брат покойного отца, внушил мачехе, что я должна иметь диплом. Дядя Эдя приезжал к нам в Москву редко, притворялся дельцом и во всем решительно знатоком, меня терпеть не мог, а мачеха его уважала и слушалась. Каждый раз после отъезда дяди она становилась строгой, хотя и ненадолго…»

«По неровной дороге, мимо сжатых полей, шли два студента и вяло разговаривали. Один был повыше и поплотнее, в короткой серой тужурке, другой – маленький, немного кривобокий, чернокожий и в пальто…»

«По неровной дороге, мимо сжатых полей, шли два студента и вяло разговаривали. Один был повыше и поплотнее, в короткой серой тужурке, другой – маленький, немного кривобокий, чернокожий и в пальто…»

Зинаида Гиппиус – русская писательница, поэтесса и драматург, одна из ярчайших представительниц Серебряного века.

«Чертова кукла» и «Роман-царевич» – первые две книги условной трилогии, отражающей философские и политические взгляды писательницы после революции 1905 года.

Обе книги обладают полностью самостоятельными сюжетами и могут читаться по отдельности.

«Чертова кукла» – первый роман трилогии, задуманной Гиппиус после революции 1905 года и призванной отразить ее философские и политические взгляды.

Главный герой романа, молодой и обаятельный студент Юрий Двоекуров, он же Юруля, живет в свое удовольствие – ходит на занятия, играет в карты, заводит романы – и совершенно не заботится о завтрашнем дне. Многим непонятен его образ жизни, циничное и эгоистичное поведение юноши вызывает у окружающих неприязнь, но в то же время притягивает и завораживает их. «Чертова кукла» – такое прозвище получает Юруля. Человек без бога, без будущего…

Третий роман трилогии так и не был завершен, в данное издание вошли первые две части – «Чертова кукла» и «Роман-царевич».

В произведении рассказывается история горничной Паши, для которой Зинаида Гиппиус сохранила подлинное имя. Автор год за годом описывает биографию героини: девочки, девушки, женщины, выросшей в приюте и живущей обычной по меркам того времени жизнью.

«Восемь лет прошло – целых восемь лет! А Вике искренно казалось, что этих восьми лет совсем не было.

Так же пахнет геранью и кухней в маленьком домике за оградой Спасо-Троицкого монастыря, так же обедают они в зальце с окнами в палисадник, и мать с отцом совсем такие же. Старообразные, тихие, всему, чего не понимают, раз и навсегда покорившиеся. Без злобы и без особенной доброты, а просто…»