– Мне… Мне очень больно. Прямо здесь. – Соня резко отстраняется и прижимает ладонь к груди, туда, где сердце. – А ты делаешь только хуже. Отпусти, пожалуйста. Я не могу. Лёш, я так тебя люблю, что смогла бы даже это простить.

Соня судорожно всхлипывает и прячет мокрое лицо в ладонях.

– Сонечка, я…

– Но я, Высоцкий, никогда себе этого не прощу, если останусь. – выговаривает она сквозь слёзы. – Я перестану себя уважать. Поэтому, пожалуйста, оставь меня.

Я отхожу.

Один шаг между нами превращается в пропасть длиной в тысячи километров. Соня рядом — и всё равно недосягаема.

Будто она уже не моя.

«Мой распустившийся тюльпан. Мой маяк, что ведёт сквозь моря и океаны. Моя полярная звезда, которую я зажгу этой ночью», — так муж шептал мне на ухо на новогоднем карнавале, приняв меня за свою любовницу, а потом позвал подняться в номер. Что ж, этой ночью мы и правда будем зажигать звёзды, дорогой. Только смотри не ослепни, когда я сниму маску.
***
Спустя двадцать пять лет брака муж уходит к юной любовнице — лучшей подруге нашей дочери. Он уверен: рядом с ней к нему вернётся молодость, начнётся новая жизнь. Мне невыносимо больно, но я выдержу. Я сумею стать счастливой назло всему. Он ещё захочет вернуться — только будет уже слишком поздно.
ХЭ

— Она? — донеслось откуда-то сзади.
— Она.
Я даже не успела обернуться и увидеть тех, кто говорил. На голову натянули мешок и затолкали в машину. Спустя несколько часов мешок сорвали уже перед мужчиной. Он расслабленно сидел в кресле и разглядывал меня. Холодный, пугающий, в черном костюме, с дорогими часами на запястье. Он изучал меня так, будто выбирал вещь.
— Симпатичная, — вынес он приговор. — А теперь снимай с себя все.

Меня выкрали, чтобы расплатиться за смерть его сестры, но быстро выяснилось: я ни при чем. Я вовсе не та, кого они искали, и меня… забрали по ошибке.

Дверь за ним захлопнулась.

Я тут же уставилась на своё отражение в стекле духовки. Тёмные круги под глазами, намечающийся второй подбородок, эта предательская шея, которая первой выдаёт возраст, а следом — и фигура. И дело вовсе не в родах: Гришке уже восемнадцать, а Стасику скоро двадцать четыре, у него и девушка есть.

Просто мне сорок пять. И ещё — потому что… потому что что? В чём я вообще виновата? Почему он больше меня не замечает? Я вырастила двоих сыновей, держала на себе дом и мужа, ухаживала за всем — да у нас такой сад, хоть кино снимай. Иногда работаю, когда появляются клиенты. Так за что меня можно упрекнуть? За то, что я стала старше? За то, что жизнь — не глянцевая реклама крема от морщин, где женщинам всегда тридцать?

Поднимайся, Виктория. Не сдавайся.