Дверь за ним захлопнулась.
Я тут же уставилась на своё отражение в стекле духовки. Тёмные круги под глазами, намечающийся второй подбородок, эта предательская шея, которая первой выдаёт возраст, а следом — и фигура. И дело вовсе не в родах: Гришке уже восемнадцать, а Стасику скоро двадцать четыре, у него и девушка есть.
Просто мне сорок пять. И ещё — потому что… потому что что? В чём я вообще виновата? Почему он больше меня не замечает? Я вырастила двоих сыновей, держала на себе дом и мужа, ухаживала за всем — да у нас такой сад, хоть кино снимай. Иногда работаю, когда появляются клиенты. Так за что меня можно упрекнуть? За то, что я стала старше? За то, что жизнь — не глянцевая реклама крема от морщин, где женщинам всегда тридцать?
Поднимайся, Виктория. Не сдавайся.

Дверь за ним захлопнулась.

Я тут же уставилась на своё отражение в стекле духовки. Тёмные круги под глазами, намечающийся второй подбородок, эта предательская шея, которая первой выдаёт возраст, а следом — и фигура. И дело вовсе не в родах: Гришке уже восемнадцать, а Стасику скоро двадцать четыре, у него и девушка есть.

Просто мне сорок пять. И ещё — потому что… потому что что? В чём я вообще виновата? Почему он больше меня не замечает? Я вырастила двоих сыновей, держала на себе дом и мужа, ухаживала за всем — да у нас такой сад, хоть кино снимай. Иногда работаю, когда появляются клиенты. Так за что меня можно упрекнуть? За то, что я стала старше? За то, что жизнь — не глянцевая реклама крема от морщин, где женщинам всегда тридцать?

Поднимайся, Виктория. Не сдавайся.